НАТАША. Это в тебе говорит твое партизанское прошлое.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. А ты бы помолчала.

НАТАША. А слова про мину были твоим внутренним голосом? Мы их не слышали?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (все еще стоит). Вы их не слышали… (Встряхнулась.) Ни черта я не могу сообразить. Если Вилька будет спать здесь, в прихожей, четыре женщины будут мимо него ночью шастать.

НАТАША. Положим, шастают не все. Ну, давай я лягу в прихожей. А Вильку оставим вдвоем с его возлюбленной. Это будет гуманно и современно.

МАТВЕЕВНА. Наталья! Я могу и по заднице.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (не знает, на какие слова реагировать в первую очередь). Наташа, мне неприятно, когда ты так цинично обо всем говоришь. Но вас, Матвеевна, хоть сегодня прошу без словечек, и так тошно.

НАТАША (веселится). Нет, ей-Богу, мамуля, положи меня в прихожей. Вы заткнете все двери, будете шептаться, а я буду подслушивать. Все лучше, если это буду я, а не Вилька.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Замолчи! Но я думаю, Вилена надо будет положить в нашей комнате. Правда, отец невозможно храпит. Но (раздраженно) на что он рассчитывал?

НАТАША. Интересно, какая она?

МАТВЕЕВНА. Деревенские девки – кровь с молоком.

НАТАША. Это сведения прошлого века. Сейчас все перепуталось хитро.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Боже, какой дурак, какой дурак!

МАТВЕЕВНА (про себя). Задница – плохо. А дураком сына-студента называть – хорошо.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Что вы говорите, Матвеевна?

МАТВЕЕВНА. Где все-таки будем Вильку класть – у вас или в прихожей?

Звонок. Наташа бежит открывать. С сумкой-авоськой, из которой торчат бутылки, входит Иван Федорович.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Майонеза нет.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Ну и не надо. Ты мне объясни, Ваня, зачем мы это все устраиваем. На душе кошки скребут, а я мебель двигаю, холодец варю.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (ласково). Да ты брось, мать. Ничего ж еще не случилось. Ну, приедет с девушкой. Посмотрим мы ее. Может, с тем и уедет?